Публикация
Загружаю текст статьи…
Семеро погибших в подожжённом доме. Два журналиста уверены, что знают виновного. Но чем ближе они подходят к разгадке, тем труднее понять, кто здесь жертва, кто преступник — и сколько стоит человеческая правота.
Иван Кондратьев записывает эту историю из больничной палаты, уверенный, что жить ему осталось недолго. Он возвращается к пожару на Никитской, дружбе с Алексеем Коробовым и расследованию против могущественной строительной компании — а заодно к собственной жизни, в которой цинизм когда-то стал способом выживания.
Ночью в центре Москвы вспыхивает старый деревянный дом. Пожар уносит семь жизней, десятки людей получают травмы. Журналист Алексей Коробов уверен: это не случайность. Дом стоял на дорогой земле, а жильцов прежде пытались выдавить люди, связанные с «Первой строительной компанией» Степана Гореславского.
Коробов втягивает в расследование своего давнего друга Ивана Кондратьева. Алексей — человек почти мучительной веры в справедливость; Иван — умный, наблюдательный и давно разуверившийся в бескорыстии людей циник. Для одного расследование становится нравственным долгом. Для другого сначала — игрой, способом проверить чужие версии и собственную способность оставаться над схваткой.
Но простая схема «застройщик — преступник, журналисты — разоблачители» быстро рассыпается. В истории появляются дочь Гореславского Елена, старый активист Пётр Найдёнов, погорельцы, чиновники, бывшие бандиты и люди, каждый из которых знает только часть правды. Чем больше фактов, тем меньше уверенности.
И постепенно расследование превращается в другую историю: о двух друзьях, которые по-разному понимают сострадание; о человеке, привыкшем использовать людей и внезапно столкнувшемся с любовью; и о том, можно ли сохранить право судить других, когда собственная жизнь построена на компромиссах.
Версия кажется очевидной почти с первых страниц — и именно поэтому ей нельзя доверять. Каждая новая находка меняет не только картину преступления, но и отношение к тем, кого хотелось заранее назначить виновными.
Коробов верит, что сострадание требует действия. Кондратьев привык считать сострадание слабостью и роскошью. Их дружба постепенно становится главным нравственным конфликтом романа.
Старые дома, метро, редакции, Москва-Сити, временные убежища погорельцев и дорогая земля образуют город, где чужая беда мгновенно превращается в актив, рычаг и газетный заголовок.
Иван остроумен, жесток, умеет пользоваться людьми и честно знает это о себе. Тем сильнее работает история человека, который обнаруживает: броня, спасавшая его много лет, больше не защищает.
Журналист и рассказчик. В детстве он пережил нищету, тяжёлую болезнь матери и раннее взросление. Он научился выживать, не рассчитывая ни на чью доброту, и сделал цинизм своей системой безопасности.
Лучший друг Ивана и его полная нравственная противоположность: журналист-идеалист, который не умеет пройти мимо чужой беды и готов слишком дорого платить за собственную правоту.
Дочь человека, на которого указывает расследование. Она оказывается слишком близко к тайне пожара и слишком далека от удобной роли «дочери злодея».
Старый активист, годами защищавший дом от застройщиков и заплативший за эту борьбу чудовищную личную цену. Его прошлое становится одним из ключей к настоящему.
Коробов уверен: если знаешь о несправедливости, обязан вмешаться. Иван привык считать, что красивые принципы чаще всего прикрывают тщеславие, интерес или желание почувствовать себя героем.
Роман всё время сталкивает эти позиции с последствиями. Хорошие намерения способны разрушить жизнь. Циник способен на заботу. Виновный может оказаться жертвой чужой игры. А человек, которого хочется объявить чудовищем, иногда оказывается просто самым заметным участником гораздо более сложного механизма.
Расследование заканчивается не тогда, когда найден виновный. Оно заканчивается, когда больше нельзя спрятаться от собственного выбора.
Предисловие
Я знаю, что игра моя окончена, но этот парень, Мельников, доктор из второй хирургии, считает, что я ещё выкарабкаюсь. Ему за сорок, а наивен, как семиклассница, — думает, что на свете можно жить против воли.
На днях он попросил меня записывать всё случившееся в последние месяцы. Дескать, разберёшься в себе, поймёшь, что к чему в твоей жизни, ну а там, глядишь, и на поправку потащишься…
Глава первая
Я почти убеждён в том, что долго он не готовился. Какие там, к чёрту, приготовления? Канистра бензина, какое-нибудь тряпьё, несколько газет и зажигалка… Сложнее было добраться до места.
Подойдя к дому, он наверняка замер на мгновение, поражённый какой-нибудь внезапной мыслью. Возможно, он даже раздумывал несколько мгновений — не повернуть ли обратно? Но тут же, конечно, собрался и продолжил путь.
Он раскидал по периметру дома намоченные бензином тряпки, натолкал в щели между землёй и фундаментом газет, а затем осторожно окатил из канистры деревянную стену. Торопливо достав зажигалку, чиркнул колёсиком. Сноп искр сорвался с кремня и волшебным золотым крошевом обдал доски.
«Зима торжествующая» выходила на площадке одного из старейших российских литературных журналов. Это не рекламный отзыв и не искусственная «звёздочка» магазина, а редакционный факт публикации текста.
«Зима торжествующая» — роман о журналистском расследовании, московской земле и больших деньгах, но прежде всего о сострадании, дружбе, любви и человеке, который слишком долго считал доброту слабостью.
Купить «Зиму торжествующую» →